«А завоевывать мир, ты знаешь, всегда было куда интереснее, чем потом им управлять и распоряжаться...»

Имя/Прозвища:
«... Она решила назвать первенца красивым, иноземным именем, какие иногда, очень и очень редко, но приходилось ей слышать от пришлых кодарийцев, что вывозили добытые в Санадоре руду и уголь. Ей казалось, что завернутый в посеревшую простыню ребенок, несомненно, должен быть кем-то особенным – иначе могли бы у него быть такие чистые, голубые глаза? Но муж настоял на традиции: будущему шахтеру, даже с голубыми глазами, не нужно звучное имя, чтобы копаться в грязи среди камней. И в семье первого сына назвали “Холгер”»
«... Когда количество прочитанных им книг достигло некоторого внушительного числа, а чертежи стали удаваться, и молоток больше не валился из рук, увлечение инженерией и механикой, между делами войны и политики, быстро привело его к званию “Первого инженера Холгера”. Конечно, звучит оно менее пафосно, чем “Князь Великий” или хотя бы “Правая рука Великого князя”, но, сколько не говори, а быть именно “инженером Холгером” нравилось мужчине многим больше. Никаких лишних обязанностей, ожиданий и ответственности. Он ненавидит ответственность. И все-таки берет ее на себя, потому что... Ну, а кто, если не он?»

Нация:
«Родиться в Санадоре следовало хотя бы потому, что если бы он умудрился каким-то счастьем родиться где-то еще, наверняка никогда бы не сумел сделать двух вещей: собрать первый в этом мире двигатель и потерять в процессе ногу. И если важность двигателя, как достижения, никто не оспаривал, то с ногой, говоря по правде, Холгер был рад расстаться и сам, потому что была у него она всегда неважная, а ее отсутствие стало стимулом к тому, чтобы собрать еще и пару-другую протезов...»

Возраст:
«День рождения он за праздник не считал довольно давно. Никогда не считал, если уж совсем точно. То, что факт своего старения вообще следует праздновать, стало для Холгера открытием еще тогда, когда после завоевания Пирагмоном Дзараана, он смог получить книг столько, сколько до этого, сидя в шахте, и представить не сумел бы. Тогда ему было, наверное, лет семнадцать или двадцать. А теперь – подумать только! – целых тридцать пять...»

Семья/Любовные связи:
«Мать и отца Холгер помнил урывками. Глава семьи – угрюмый кузнец Мор был отличным дельцом, прекрасным работником, но вот родитель из него был неважный. Мужчина учил сына лишний раз не высовываться, побольше молчать, да делать свое дело. Идеалом Мора, наверное, был человек, отбросивший всякие амбиции, как и он сам когда-то, и безвольно волокущий существование свое. Будучи еще мальчишкой, будущий советник князя, конечно же, отца уважал и даже боялся. Да и бояться было чего: мощный и грузный, широкоплечий мужик, тягающий огромную кувалду одной рукой, он разбивал булыжник со свой рост в два-три удара. И представить Холгеру было бы страшно, что будет с ним, если Мор вдруг разозлится и решит заняться воспитанием отпрыска с помощью метода «кнута». Он бы наверняка мог уложить сынишку на одну ладонь, а второй и прихлопнуть. В противовес ему стояла мать. Болезненная, как, впрочем, и многие санадорские женщины, она не выдерживала ни изнурительных работ, ни испарений тяжелых металлов, что мертвым грузом осели в ее легких. Прозрачная и чахоточная, но извечно улыбающаяся светлой материнской улыбкой – Урда была такой. Ей было свойственно верить в сказки, в будущее, в людей. В душе она, наверняка, была женщиной романтичной, и ей бы больше пошло родиться в Интерианском замке, нежели в скалах Санадора. <...> К сожалению, долго наблюдать родителей Холгеру не посчастливилось. Он еще жевал сопли, ковырялся в катакомбах, и в городе занимался тем, что подавал инструменты, да таскал пайки в шахты, когда на одной из них случился обвал. С тех пор, пожалуй, он и стал медленно забывать лица собственной родни...»
«... Религия в Санадоре становилась явлением все менее распространенным. Холгер нисколько этому не удивлялся. Санадорцы теперь верили исключительно в одного Бога – Пирагмона. Самыми разными именами, прозвищами, титулами, званиями и небылицами плечи князя обрастали так же быстро, как и покорялись ему страны. Для самого Холгера следовать за санадорским правителем, было чем-то сродни фанатичного желания. Он был обязан Пирагмону всем с тех пор, как Урда и Мор погибли в шахте, и с того же самого времени сам факт существования князя на свете стал для Холгера некой причиной, чтобы жить. Дружба ли причина такой возведенной в абсолют преданности, или же дело в почти братском их детском прошлом, этого инженер понимать никогда не стремился. Ему, должно быть, просто доставляло некоторое удовольствие наблюдать за успехами Великого князя, хоть мало-мальски прикладывая к ним и свою почти незаметную руку...»

Биография:
«... Закопченный и хмурый, пыльный Санадор встретил его, как, впрочем, и всякого рожденного здесь, жарой и стуком кирки о камень. Он родился, не видя никакого другого света, кроме света фонаря в шахте, под крики матери и других рабочих. Что, в общем-то, тоже не единичный случай. Иными словами, старт его жизнь взяла самый что ни есть заурядный...»
«... Мать заботилась о нем до тех пор, пока он не научился ходить и не смог держать в руках рабочие инструменты. Не столь важно, что говорить ее сын начал поздно. Если подумать, то по юности Холгер вообще не был любителем попусту чесать языком. Это сейчас он может поддерживать беседы «ни о чем» хоть целую вечность, но тогда нет. Тогда разговоры давались ему трудно.
Это, должно быть, роднило его с отцом. Мор тоже был молчаливым и угрюмым, уходил из дома на рассвете, а возвращался глубокой ночью. Он съедал худой ужин, и, проспав два-три часа, возвращался назад.
Так проходило все его раннее детство. Мор, не покладая рук, работал на благо санадорцев и их города, Урда занималась сыном, пока могла. Она все чаще болела, осунулась, и к последним дням своей жизни выглядела больше, как старуха, нежели молодая женщина, но какой-то светлый и чистый ее образ, должно быть, прочно закрепился в сознании Холгера...»
«... Вытянувшись в рост, он носился между хмурых фигур горожан, растаскивая от одного рабочего другому инструменты. Он таскал тем, кому нужно, кирки, лопаты, железные ломы или ножи, выкованные отцом. Потом тащился в катакомбы, где ковырялись такие же подростки, как и он сам, потому как коридоры там более узкие, и только «недоростки» - то есть дети и иногда старики – могли там копаться, пытаясь найти какие-нибудь минералы...»
«... Одним из немногих достоинств жизни в Санадоре можно было назвать сплоченность. Когда все жители города постоянно встречаются в одном и том же месте, работают и худо-бедно, но помогают друг другу, жить становится на ряд проще. Холгер от кого-то слышал, что кодарийцы всегда воюют, энтрийцы и интерианцы всегда делятся на более значимых и менее значимых. В Санадоре этого не было. Князь так же работал в шахтах, как и вся его семья, что, должно быть, в других государствах был нонсенсом. Это обстоятельство всегда рождало в душе Холгера чувство какого-то огромного и искреннего патриотизма, которого, увы, хватало не всем в этой стране...»
«... Когда тела людей выносили из обрушеной шахты, Холгер наблюдал за этим с присущим ему, уже тогда, равнодушием ко смерти. Возможно, где-то глубоко в душе ему и хотелось рвать на себе волосы и лезть на стену при виде изуродованных, черных тел родителей, но снаружи он был отстраненно-спокоен. По правде говоря, это уже не первая такая, нелепая и жестокая смерть санадорцев. Но до этого самого момента, до их смерти, в душе Холгера никогда еще не было столько ненависти ко всему остальному миру, сколько скопилось в этот день. Должно быть, это было неотъемлемой частью взросления – осознание несправедливости мира и жизни, как таковой. Когда кто-то ел, пил и веселился, где-то там, в райских гущах Альтеры, то здесь, в Санадоре, каждый день камнями и скалами давило людей. Наверняка получше тех, что были в любой иной стране. И это обстоятельство было бы не так в его глазах обидно и унизительно, не будь к ним настолько пренебрежительного отношения. Действительно, ведь люди умирают где-то каждый день, так зачем делать это трагедией? Зачем знать, что они живут, как дикари, на краю света и за чертой бедности, и вынуждены нести это проклятое бремя, копаться в этих горах, чтобы хоть немного держать свою жизнь в рамке благополучия?»
«...Холгер, признаться, мало думал, останется он один, отдадут его куда-то или, может, даже съедят в какой-нибудь голодный год (слухов о таком ходило много), но в конечном итоге беспокоиться по этому поводу ему не пришлось. Помощь осиротевшему мальчишке пришла оттуда, откуда он, по правде говоря, почти не ожидал. Раньше он часто видел, как мать его говорила с матерью будущего князя, как и отец его частенько переговаривался с его дядей или с ним самим. Холгеру как-то не удавалось заручиться таким знакомством тогда.  В итоге же семью, товарища, брата, кумира для него составил Пирагмон.
Со дня смерти Урды и Мора прошло достаточно времени. Воспоминания о них уже перестали причинять дискомфорт, оставались только легкая меланхолия и, иногда, едва заметная тоска. Но и она исчезала, когда Холгер вспоминал, что все-таки не был ни съеден, ни брошен. Именно тогда, должно быть, ему стало казаться, что быть нужным будущему князю – это и есть то, для чего бы ему следовало жить...»
«... После возвращения второй половины артефакта, Холгер всерьез ударился в изучение магии. До этого он был образован скудно, Урда лишь успела научить его читать и писать, со счетом будущий советник познакомился уже сам, когда они добывали руду на отправку в Интерию. Но с появлением полного камня Холгер бросился в саморазвитие так, как только смог. Амбициозные планы Пирагмона вселяли в него столько энтузиазма и вдохновения, что за пару недель он «прикончил» их маленькие запасы книг в библиотеке. Художественную литературу Холгер не признавал, ей предпочитал лишь книги «полезные», лишенные глупой и никчемной романтики. Когда они строили новый город, он сумел проявить себя, как архитектор, инженер, конструктор, чем непременно гордился. В стенах Нового Санадора он мог позволить себе воплотить в жизнь самые разные свои идеи и задумки, которые до этого считали фантастикой везде и все, кроме него. И потому, наверное, такая страшна вещь, как война, его совсем не пугала...»
«... Дзараана рухнул, как карточный домик. Хотя дзараанцы ничего им и не сделали, и ровнять с землей город – центр духовной власти было, наверное, жестоко, Холгер все равно находил в этом удовлетворение. Боги должны бы были покарать санадорский народ снова за разрушение их святыни, но ни огненного дождя, ни нападения чудовищ из недр земли не произошло. Облака пыли осели, и от Дзараана остался лишь выжженный след на земле, подобный гнойному нарыву на теле материка. Это был первый его поход...»
«... Война тянулась год за годом, Холгер многому научился. Открытие себя в механике и инженерии многое ему дало. Он преуспел и как дипломат, и как делец, и привилегированное его положение как «мальчишки-на-попечении-князя» стало таковым и за личные заслуги. Омрачал его репутацию лишь факт эксцентричного характера. Прошло почти двадцать лет, но он все еще не мог бросить желание узнавать и создавать что-то новое. Даже печальный опыт потерянной ноги и шрама на лице не заставил его хоть чуть-чуть остепениться и принять ту степень серьезности, которой бы не мешало обзавестись человеку его положения.
А ведь испытывая новые разработки, он рисковал все время. Холгер словно бы не мог даже вообразить, что испробовать что-то можно и нужно не всегда на себе. Он несколько раз был отравлен какими-то газами, по своей же глупости, получил не один ожог, стал калекой, поседел, и все равно упрямо продолжал это дело. Казалось, что даже его враги на поле брани не имели столько успешных попыток его убить, сколько каждый день Холгер совершал и сам...»
«... Энтра бы пала в любом случае. Сейчас или же через десять лет – вопрос времени, не более. Мужчина постарался сделать максимум, чтобы приблизить этот час как можно больше. Поток беженцев в стенах последнего свободного государства достиг пика, окрестности у стены были окружены купленными наемниками, которые то и дело усугубляли жизнь в стране. Иными словами, оставалось лишь терпеливо ждать, когда энтрицы вылезут из своего горящего муравейника. И когда этот час настал, Холгер почувствовал удовлетворение и, одновременно с этим недовольство. Он никогда не любил дипломатию, хоть и приходилось разбираться в ней. И особенно ему не хотелось разбираться еще и в организации свадеб...»

Характер:
«... Теоретическая база знаний Холгера всегда подтверждалась практикой. Сидеть на месте без дела он не мог даже физически. Да и нога начинала ныть, если он слишком уж много времени проводил без движения. А потому видеть его совсем непрезентабельно ползающим по какому-нибудь агрегату, подкручивающим гайки или заваленным чертежами – не новое дело. Страшнее было наблюдать его апатично лежащим на диване и тяжело вздыхающим в никуда. Скучающим он был совсем-совсем неприятным...»
«... Поначалу его раздражало наблюдать перемену в лице собеседника, когда они начинали разговор. Все без исключения, за пределами Санадора, видимо, считали, что санадорцы живут на ветках, носят набедренные повязки и говорят на языке, если уж не жестов, то нечленораздельных звуков. Когда Холгер вдруг, неожиданно для них, оказывался человеком чуть образованнее среднего (так он считал сам), то физиономии интреийцев, альтерианцев и даже кодарийцев вытягивались настолько, что мужчина иной раз думал, будто они вот-вот порвутся или треснут. Но, со временем, это начинало даже забавлять. Он тут же находил в себе силы на саркастичные колкости, потому как только они одни, видимо, возвращали нужный тон разговору...»
«... В повседневности Первый инженер представлял собой человека слегка рассеянного и неразговорчивого. Казалось, что он успевал наговориться за пару поездок настолько, что остальное, прочее время, старался больше молчать, чтобы не нарушить какой-то баланс произнесенных в год слов. Шутником или весельчаком он не был. Скорее, становился им по мере необходимости, когда выгодно. Вопросы выгоды и цинизма он вообще знал поболее всякого другого человека в Санадоре и, должно быть, необходимость этих знаний его иногда душила. Если выдавался день или несколько, когда он мог быть предоставлен сам себе, советник князя находился преимущественно дома или подле Прагмона, если была такая возможность. Что он делал у себя можно только догадываться. Но вот у правителя он делал все, чего бы тот не попросил. Наверное, если бы однажды князь приказал Холгеру прыгнуть со скалы, то советник бы это сделал...»
«... В числе рядовых санадорцев все чаще появлялись те, кто не одобрял военную политику Великого князя. Война тянулась долго, и многие от нее устали, рождались мнения, что на строительстве Нового Санадора можно было и остановиться, что походы на другие страны были бессмысленны. Иногда Холгер и сам думал об этом. Но эти мысли всегда оставлял при себе, потому что так хотел Пирагмон. Не важно, даже если в итоге их армию разобьют, и сами жители Санадора ополчатся на князя, советник для себя знал, что все равно будет поддерживать его убеждения до самого конца. Правильные они или нет, жестоко ли продолжать завоевания или можно обойтись без них – все это было не важно...»
«... Если можно было описать советника Холгера каким-то одним словом, то Винни, пожалуй, выбрал бы слово «хитрый». Конечно, помимо гибкости ума у Первого инженера было много других достоинств. Никто не мог спорить с тем, что человеком тот был достаточно смелым, собранным и в меру дерзким – черты важные для должности лидера. Но все-таки хитрость выделяла его на фоне многих других. Холгер умел подавать себя так, как это было наиболее полезно и выгодно. Каким он был наверняка, знает, наверное, разве что князь, для остальных советник был, по меньшей мере, разным. Санадорцы считали его убедительным, уважали его. Враги, наверное, не любили за излишнюю самоуверенность и гордость, наемники, напротив, видели в инженере человека максимально нечестного. С завидным умением Холгер прикидывался даже дураком. Одно Винни всегда считал его большим промахом – в этой «игре» сложно не потерять себя самого, и советник все же терял...»
«... Вспыльчивым он перестал быть еще в юности. Казалось, этикет, политика, тактика и многое другое попросту не оставили в его душе места для пламенного огня страстей. Холгер не умел жить для себя, поэтому, должно быть, и был одинок. Потому что семья – это что-то твое, что-то, что ты строишь, любишь и лелеешь для себя. Твой островок счастья и тепла. Но у человека, который не стремится к этому островку и отдает всего себя другим, никогда отношений не сложится: может, счастье и помашет ему рукой, а он пройдет мимо и не разглядит...»
«... Иной раз Винни замечал, что каким бы лицемерным, порой, советник ни был, а находились в нем черты постоянные: трудолюбие, цинизм и верность...»
«... Хорошим человеком себя назвать язык бы не повернулся. Холгер делал ужасные вещи, но никогда не жалел. Потому что был свято убежден, что в тех ситуациях, в то время, никак иначе он поступить не мог. Мужчина вообще старался делать все наверняка, потому как у него не было права на ошибку. Сожаления, муки совести, мораль, принципы – все это тормозило бы его бурную деятельность. И Холгер сделал то, что добровольно сам с собой человек себя уважающий делает редко – вырвал все это с корнем и бросил на пол, притоптав железной ногой...»

Страхи/фобии/слабости:
«... Главной слабостью своей Холгер считал по праву неумение заботиться о себе самом. Нет, он был и опрятен, и чист, но, пожалуй, если бы должностные обязанности этого не требовали, и если бы они вообще не требовали от него показываться на люди, то он бы заперся в своем доме, просиживая штаны за очередным чертежом, и мог не видеть света солнца месяцами. Хотя, и этого бы тоже не смог, ведь инженер, помимо того, что был любителем «работать на износ», абсолютно оказался бесполезен во всем, что касается быта. О существовании кастрюли и поварешки он знает так, отдаленно, как и многие люди, за исключением, разве что кодарийцев, знаю, что где-то там живут «чудовища бездны», но никогда с ними не сталкивались. Уборку за необходимость он тоже не считал. Если кто бывал в его комнате, то тут же ужасался от того, сколько производственного хлама, смятых бумажек, огрызков карандашей и разлитых масляных пятен на полу там можно лицезреть...»
«... Иногда бывало так, что он попросту забывал про протез, и тот «отказывал» в самые неудачные моменты. Первые дни Холгер падал с лестниц, через порог или просто на ровном месте. Совсем уж позор, если случалось такое где-нибудь на людях, когда с подчеркнуто важной рожей он проходил где-то и так не кстати клевал носом землю. Со временем, само собой, он привык всегда абсолютно иметь свою ногу в виду, но это не отменяло того факта, что она была по-прежнему искусственная и работала исключительно благодаря его магии...»
«... Он был страстным охотником до скорости. Уж палец в рот не клади, а дай забраться в какую-нибудь машину, вжимая педали в пол. Сам факт создания этих самых машин, наверное, был сопоставлен с небольшой слабостью санадорского советника...»
«... Бояться чего бы то ни было до паники он перестал давно. Или еще в шахтах, или потом, на войне – кто бы теперь вспомнил? Холгер, признаться честно, не боялся ни боли, ни смерти. В конце концов, у его жизни была определенная, четкая цель, за которую умереть было не жалко. Своей обязанностью он считал всюду быть подле князя и, наверное, эти привязанность и преданность, в первую очередь, формировали один из немногих его кошмаров – перестать быть полезным, нужным, стать забытым...»
«... Когда очередной поход казался все более авантюрным и рискованным, Холгер иногда думал о том, что будет, если в какой-то момент стрела, копье, меч или даже пуля найдут Великого князя. Каждый раз, когда подобные мысли его посещали, по спине бежали противные мурашки, и советник старался всячески отгонять эти мысли. Помимо того, что со смертью Пирагмона, вероятнее всего, и всей их нации придет конец, Холгер осознавал, что и смысл его существования пропадет. И если умереть во имя идеала не страшно, то жить, этот идеал потеряв – вот, что действительно достойно называться кошмаром...»

Внешность:

«... На Мора сын его был похож мало. Лицом мальчишка все-таки больше пошел в мать, родился таким же белокожим, как и она, и с таким же теплым, преданным взглядом...»
«... Это был тот самый день, когда, должно быть, свита альтерианского Шаха впервые увидела хоть одного санадорца со столь близкого расстояния. Договор был быстро подписан, дела решены, и Холгер остался предоставлен самому себе. Смазливые альтерианцы и альтерианки пялились на него таким взглядом, будто увидели цирковую обезьяну вне клетки, и пока еще не решили сами для себя: бояться им ее или смеяться над ней. В представления об идеале красоты на Альтере советник князя не вписывался определенно. Как ни печально осознавать, но и во многие другие «идеалы» он также входил нечасто. И действительно, кем это надо быть, чтобы седой, безногий мужик со шрамом на пол лица показался тебе красивым?..»
«... Человеком Первый инженер казался, отчего-то, очень строгим и угрюмым. Должно быть, дело было в том, что лицо его всегда было хмурым, а брови постоянно насуплены, будто мужчина всегда недоволен чем-то. Его тонкие длинные губы были плотно сжаты в одну прямую полоску, и, наверное, улыбку его видеть удавалось разве что князю. Во всяком случае, другие механики и военные никогда не замечали, чтобы помощник Пирагмона был хоть иногда весел...»
«... Ему было только тридцать с небольшим, но уже в этом, пусть уже не юном, но еще и не старческом возрасте, выглядел Холгер определенно на десяток лет древнее. Возможно, такой эффект давали побелевшие его волосы, образовавшиеся мимические морщины на лбу, переносице и под глазами, а еще безмерно усталый взгляд...»
«... Черт бы пробрали эти эксперименты, но где бы он был, не будь в его жизни их? Ах, верно, должно быть, в альтерианском борделе, бодрый, веселый и смелый, на двух ногах, с вьющимися смольными кудрями и белозубой улыбкой, так резко выделяющейся на его гладковыбритом смуглом лице. И пусть он и раньше хромал на левую ногу, но не повод же это совсем с нею разрывать все физические контакты?
Впрочем, кого он обманывает – конечно же повод. Иначе не полез он переключать генератор именно ногой. Как иронично бы не звучало, а Князь был все-таки прав, сказав, что рожа то у Холгера теперь хоть на картинку. Это сейчас, спустя три несколько лет, шрам, рассекающий щеку слева, выглядит как то, что должно, наверное, мужчину украшать. Но первые несколько месяцев смотреть ему в лицо мог не всякий, так кроме того эта зараза еще болела адски! Не говоря о том, что долго мужчине еще приходилось привыкать, что он – святая Ксаана! – поседел после того злосчастного взрыва.
Видеть в зеркале абсолютно белые брови и белые свои патлы казалось чем-то еще более невыносимым, чем прыгать на костыле за неимением также левой ноги. Пришлось менять стрижку, чаще бриться, чтобы прохожие перестали хватать его за руки, чтобы перевести через дорогу, как соседскую старушку...»
«... Железный протез скрипел и неприятно тер тот обрубок, который когда-то был полноценной, почти рабочей конечностью. Ох, сколько, на самом-то деле, страдала левая его нога. Помнится, он как-то придавил ее валуном в шахте еще в юности, с тех пор хромал. Затем пронзал ее железным штырем, в нее втыкали кинжалы кодарийцы... В общем, им с ногой было что вспомнить. Поначалу ощущать, что она еще там, где-то внизу, но знать, что это всего лишь память тела и обман, было невыносимо. К счастью, Холгер уж очень быстро оправлялся от потерь. Заменить кость и плоть на металл и шестеренки показалось удачной идеей. Достаточно было придумать подвижный механизм с креплением, а затем научиться передвигать искусственный сустав с помощью магии. Поначалу протез был ужасно тяжелым, потому Холгер забывал о том, что на нем нужна постоянная концентрация, позже еще какая-нибудь неприятность случалась с ним (например, рвался ремень, удерживающий протез на остатке ноги). Со временем конструкция становилась легче. Полых деталей не осталось, декоративных элементов не было. Управлять с ногой стало проще, и по желанию Холгер мог с нею и бегать и прыгать. А главное – можно было от души и самозабвенно пинать ею людей. И к новой ноге он привык. Удивительно, на санадорцы вообще очень быстро ко всему привыкали...»
«... Лицо его было вытянутое и узкое. Фигура тоже была такой: высокой, длинной и слегка сухощавой. Под одеждой его, конечно, скрывалось шахтерское прошлое: сильные спина и руки, которые было рубашкой не скрыть, но на фоне Князя советник казался разительно «мельче», даже чуточку «изящнее». У него была тяжелая походка, он хромал на одну ногу, но ступал уверенно, будто в любой абсолютно поездке ощущал себя, если уж не хозяином мира, то хотя бы человеком, что стоял с ним рядом. В облике его было что-то такое, что, наверное, и называют харизмой. Действия его, голос, речь, выдавали человека умного, с деловой хваткой. Из общей картины выбивались  разве что топорщащиеся уши с серьгами-кольцами и какая-то замудреная татуировка, выглядывающая из-под ворота, должно быть, альтерианского происхождения...» 

Род деятельности:
«... Помощник, советник, правая рука, десница, возможно, даже левая пятка. Иногда, рассуждая над тем, какое же, в конечном итоге, у него положение, Холгер самую малую долю терялся в возможных вариантах. Его, впрочем, эта неопределенность устраивала более чем. Достаточно было того, что князь к нему прислушивался, а сам мужчина старался давать максимально дельные рекомендации, чтобы не ударить в грязь лицом. Для этого, конечно, пришлось изрядно постараться, но ведь без усилий не сдвинуть и маленького камушка. Поэтому цель оправдывала средства. С другой стороны, должность эта не лишала его и возможности заниматься всяким другим полезным «творчеством». Создание механизмов и техники приносило Холгеру какое-то эстетическое удовольствие. Жаль только, что он так и не научился проводить испытания без риска для собственных ног...»

Способности:
«... Как только в руки к нему попали книги, Холгер пропал в них надолго и бесповоротно. Раньше, само собой, у него попросту не было ни сил, ни времени, чтобы читать и постигать такие науки как: логика, механика, математика, физика, строительство, навигация, история и астрономия. С возвращением в Санадор второй части артефакта, чтение стало не только доступно, но и легко давалось. Не все Холгер понимал с первого раза, но зато быстро и точно запоминал, а это, особенно в делах архитектуры и инженерии, было нисколько не меньше важно. Когда санадорцы отстраивали новый город, советник князя мог не спать сутки напролет, пытаясь «впитать» в себя столько информации, сколько вообще можно...»
«... Будучи сыном кузнеца, о металлах Холгер знал достаточно и до того, как начал собирать свою библиотеку. Как обработать, где лучше добывать, в каких местах искать – все эти знания Мор, тем не менее, сыну оставил. Не удивительно, что как только санадорцы обнаружили в себе умение управлять металлами, Холгер одним из первых особенно «втянулся» в это дело. В преддверии войны этот навык, и эти знания особенно помогли ему: среди скал не было ничего, кроме старых залежей, который они раскапывали веками, надеясь, что ресурс себя не исчерпает, а главным «аргументом» в любом сражении всегда было оружие. И кто бы мог подумать, что даже десять грамм свинца могут иметь такую ужасающую силу...»
«... Когда от Дзараана остались лишь руины, а равнять с землей другие страны ради испытания новой техники было уже не целесообразно, Холгеру предстояло научиться делать то, чего по юности он делать никогда не умел – договариваться, вести диалог, искать компромиссы, притом не в пользу оппонента. Искусство хитрости и обмана, надо сказать, давалось ему тяжело и туго. Будучи юнцом, похвастаться дипломатичностью и прагматичностью Холгер не мог, а потому наступал себе на горло, пытаясь выработать необходимые навыки на уровне рефлекса. Результат себя ждать не заставил, и к двадцати шести годам он уже мастерски развешивал лапшу на ушах альтерского Шаха...»
«... Военное ремесло давалось ему неплохо. Знание картографии, географии, тактики и политики уже было неплохой подоплекой для успешного помощника не менее успешного правителя. Сам Холгер меч и ружье в руке тоже держал уверенно, но после потери ноги стоять на поле брани стало несколько сложнее. До этого печального случая в военных походах Холгер бывал достаточно часто, но теперь все больше занимался механикой, а будущие планы атаки, да и саму атаку больше проводил у стола с планом...»
«... Кто бы не говорил, а жестоким Холгера можно было назвать с натяжкой, но редкие исключения все же бывали. С годами сражаться в ратном строю ему становилось все сложнее, но навыки оставались, и направить их пришлось в еще более негуманное русло – пытки. То обстоятельство, что иногда необходимые сведения из людей приходилось выбивать, а иногда и вырезать, стало для Холгера чем-то сродни привычки и обыденности. В страданиях других он не находил удовольствия, но считал, что иногда они оправданы. Снадор, в конце концов, страдал несколько столетий, так почему бы кому-то еще не пострадать какие-то несколько дней? Где-то в сырых подвалах у Холгера был стол, заваленный клюками, лезвиями и другими интересными и не очень приспособлениями. И были ли за это стыдно? О, нисколько. Стыд – вообще чувство, которое с каждым годом все сильнее и сильнее забывалось...»   

Ознакомлены ли с правилами?
Да

Связь с вами:
https://vk.com/id532086056

Отредактировано Бублик Смерти (2019-03-02 11:41:52)