Эта «погоня» была больше похожа на слежку. Подсознательно Ци Гуан ощущал отвращение к себе самому, ведь был вынужден действовать, точно вор, точно какой-нибудь преступник. Несмотря на род своей деятельности, метис не считал себя таковым. В конце концов, люди, которых он лишал жизни, были такими же убийцами. Иногда весьма жестокими и изощренными.
Он неоднократно прятался в самых грязных норах и других отвратительных местах, выслеживая нарушителей законов Кастеля, но почему-то следить именно за ней, вот так, исподтишка, тихо переступая, делая все, чтобы не попасться на глаза, казалось ему особенно гадким и мерзким.
Дорога, которой она шла, была совсем юноше не знакома. Ци помнил совсем другие тропы, потому что, должно быть, пока он жил с ней рядом, то никогда не стремился в центр Альтеры, ближе к рынку. Его, признаться, туда и не пускали. Отец всеми правдами и неправдами стремился это запрещать, и осознание причины того, почему же он это делал, вновь больно кольнуло грудь, будто бы напоминая о том, как глупо и безрассудно он сейчас поступает, следуя за ней по пятам.
Несколько раз, вместе с тем как она останавливалась, он решительно стремился повернуть, но в итоге не мог сделать и шагу назад. Противоречивые чувства разрывали его изнутри: метис совсем не хотел причинять себе новую боль и тем более не хотел быть разоблаченным, чтобы причинять боль родным; если же смотреть с другого угла, то он все еще утешал себя мыслью, что это один единственный раз, что он лишь краешком глаз убедится, что все хорошо, насколько это может быть так, и тогда уже абсолютно сможет отпустить свой дом.
Тогда он, наконец, сможет жить дальше, избегая таких же сильных привязанностей, насколько это будет возможно.
И сколько бы Юэ не силился повернуть, отступить, отказаться от этой мысли, ноги все равно несли его следом, как только он вдруг понимал, что она отдалялась слишком уж сильно.
Чем больше он наблюдал за ее жестами и действиями, чем дольше подглядывал за тем, как на ее все еще молодом лице меняются эмоции, тем явственнее ощущал, что ее сердце по-прежнему неспокойно. Укол совести на какой-то миг дал о себе знать: возможно, если бы он хотя бы написал ей письмо о том, что жив, и все хорошо, то она бы так не терзала себя. Но с другой стороны, разве не сделал бы он тем самым ей еще больнее и хуже? Пять лет ни одного сигнала с его стороны. Долгие пять лет он мучил ее неведением. И вдруг бы написал. Разве бы она тогда не кинулась искать его, даже если бы он попросил этого не делать?
На минуту эта мысль так сильно поглотила его, что метис совсем забыл об осторожности.
Ее тихий голос, точно молния, ударил в уши, и Ци снова вжался в стену соседнего дома, затаив дыхание и зажмурив глаза. Нет, нет, нет. Она не могла его увидеть. Не могла знать, что он следует за ней. Не должна была. Сердце продолжало бешено колотиться, что ему даже казалось, будто и она могла услышать его глухие и частые удары.
Юноша нервно кусает губы, снимая с них, высохших и слегка заветренных, слой кожи зубами. Они краснеют, и ощущается легкий привкус металла с оттенком совсем незначительной, но все-таки боли. Пожалуй, если бы все раны заживали также легко, как и раны на губах от вредной привычки их кусать, то он был бы счастливейшим человеком на земле.
Наверное, если бы он сейчас расслышал ее тихую мольбу, то почва точно бы ушла из-под его ног, и, наверное, он обязательно бы покинул свой защитный угол, наверняка бы вышел с повинной, но она стояла слишком далеко. Ее слезы были слишком далеко, чтобы можно было их увидеть или почувствовать.
С каждым шагом быть ее тенью становилось все тяжелее. Незаметно и медленно она вывела его к дому, очертания которого, если честно, уже потихоньку стирались из памяти. Иногда, думая об этом, Ци Гуан был даже рад: он не мог сказать точно, насколько был здесь счастлив, и насколько сильно был привязан к этому месту. Воспоминания, одно за другим, накатывали на него, точно снежный ком. Счастливое раннее детство, строгие, темные, как море, глаза отца, ласковые прикосновения матери.
Меньше всего Юэ думал, что когда-нибудь снова окажется здесь, ведь, казалось, он все для себя уже решил – ему здесь не место. Только не после того, что он сделал.
Проводив глазами энтрийку, скрывшуюся за калиткой, метис подумал, что здесь, наверное, его путь должен быть окончен. Он проводил ее до дома. Дальше ему уже было нельзя. Если он увидит двор, увидит старую, но надежную дверь, широкие окна и резные перила крыльца, то была вероятность сорваться, вернуться. Несмотря на то, что он постоянно гнал от себя эту мысль, несмотря на то, что уже пять лет скитался, где попало, Юэ все еще ощущал, что был привязан к родному дому, даже если не совсем уверен в том, что был в нем счастлив.
Юноша часто смотрел на старого кота, у которого, кажется, вообще никогда не было дома, и иногда завидовал. Его сердце не было привязано к какому-то месту или человеку. Во всяком случае, такое впечатление он иногда производил. Уже позднее, покидая дом Танг, Ци Гуан понял, что на самом деле, конечно, новый его хозяин надежно привязал себя цепью к земле клана. Он похоронил в ней нечто ценное и теперь ревностно охранял это сокровище, не переставая о нем же скорбеть.
Но Юэ был уверен, что когда-то, может быть уже очень давно, ничто на свете не смогло бы удержать Шакала на одном единственном месте. Свобода всегда была сопряжена с одиночеством. И метис не видел ничего плохого в том, чтобы быть одному. Вот только быть свободным он определенно совсем-совсем не умел. Он слишком легко привязывался к другим, слишком легко привязывался к местам, хоть и не желал этого абсолютно.
Иначе пошел бы он за ней?
Колебаясь несколько секунд, брюнет все же решает заглянуть за забор. Любопытство вперемежку с чувством бесконечной нежности, связанной с домом, все-таки пересилили и гордость и разумность. Он скрылся за близрастущим раскидистым деревом, осторожно выглядывая из-за него, чтобы не быть замеченным той, что находилась во дворе.
Только то, что он там увидел, совсем не поддавалось ни единому объяснению...
Казалось, юноша совсем недавно испытал подобный всплеск эмоций: страх, вперемежку с отчаянием и непониманием. Все, что было внутри него, вся его уверенность, все убеждения – все рушилось одно за другим. Юэ был бы счастлив, если бы его мать, потеряв отца, смогла бы найти себе достойного спутника жизни. Но он, конечно же, знал, что она вообще-то никогда бы даже не смела думать о подобном решении. Срок их жизней был разным, и она, скорее отправилась бы за отцом к Ксаане, чем стала бы искать ему замену.
Это была слепая, преданная любовь, которую, вполне вероятно, Ци Гуан перенял по наследству.
В итоге не нужно было быть провидцем, чтобы понять, что человек с ребенком на руках – никто иной, как отец... Горло снова сдавило спазмом, не позволяющим продохнуть. Все это время, каждый день своей жизни он ненавидел себя за то, что думал, будто бы убил его. Убил родного человека. Отца.
Юэ знал, что не был в этом виноват в том самом смысле вины – он не причинял ему вред нарочно. Юэ знал, что всегда мог бы оправдать себя этим, всегда мог бы сказать, что не хотел этого – в самом деле же не хотел – всегда мог прикрыться возрастом, неопытностью, страхом. Это было бы вполне естественно, вполне понятно, вполне правильно. Но разве от его раскаяния, от его признания, от его попыток оправдаться отец стал бы живее? Все, кто пострадал от этой маленькой его оплошности, от одной противной мысли, эмоции – стали бы они испытывать меньше боли?
Груз вины ел его изнутри с тех самых пор, как он покинул Дзараанский лес. Он отправил сам себя в изгнание лишь по причине того, что был трусом и не мог показаться на глаза родных из-за совершенной глупости, которая привела к ужасным последствиям. А в итоге оказалось, что все это было напрасно.
Юноша прислонился к дереву спиной, ощущая себя бочкой, заполненной самыми разными, бьющими через край чувствами. В нем было все: желание безудержно хохотать, плакать, есть землю, вешаться, лезть на стену, кричать, отчаянно, до хрипоты, разбить руки в кровь, рвать волосы на голове. Там было счастье, там была боль, там было замешательство, все тот же непреодолимый страх, но не нашлось и маленького уголочка для облегчения. Узнав, что отец жив он нисколько не стал чувствовать себя лучше.
Ци чувствовал, что окончательно запутался в себя. Это ощущение потерянности и беспомощности, то самое, похожее на ощущение из детства, когда пытаешься взять на себя работу не по размеру и возрасту, а затем злишься на себя и на мир оттого, что ничего не выходит. В такие моменты непременно требуется помощь взрослых, кого-то, кто мог бы помочь совершить задуманное или подсказать выход.
Но у него не было такого человека. Больше не было.
Эта мысль вдруг ужаснула его больше всякой другой. Отказываясь от своего прошлого, от своих родных, он непременно держал мысль о том, что ему все равно есть куда вернуться, при себе. Да, его могли не принять и не простить, но у него все равно был дом. И теперь вдруг это место, к которому его привязывало столько хороший и горьких воспоминаний стало чьим-то чужим. Чьим угодно, но не его.
- «Мама... Этот ребенок называет ее мамой», - пронеслась в голове совсем мимолетно обжигающая мысль. Она все еще скорбит о нем, он это знает. Она еще любит его. Он знает и это. Отец и мать вряд ли искали ему замену в лице этой маленькой девочки. Но почему же он все равно чувствует себя преданным? Они заслужили счастье. Они заслужили жить семьей, которая не треснет от любого неосторожного слова или жеста. Обычные, нормальные дети, не получая желаемое или имея проблемы в общении, в играх, в учебе лишь плачут, а не сжигают все, что их окружает. С самого начала им должен был достаться подобный подарок, как эта малышка.
Первый блин, говорят, всегда выходит комом. Какая ирония. Какое паршивое чувство, когда ты сам и есть этот первый блин.
Не поэтому ли он не хотел сюда возвращаться? Не поэтому ли хотел держаться подальше?
На минуту ему показалось, как только он увидел отца, что он действительно сможет войти в эту калитку. Толкнуть ее рукой, сказать им о том, что был дураком и трусом, что сбежал, потому что испытывал стыд и животный страх, сковывающий его всякий раз, стоило лишь вспомнить хотя бы кусочек той страшной ночи. Сказать, что теперь он точно готов вернуться. Что хочет вернуться.
Они бы его, несомненно, приняли, ведь он теперь больше не виновен в том страшном грехе, в котором считал себя виноватым всегда. Они бы простили ему эту слабость, ведь все его решения были приняты из соображений заботы о них.
Все встало бы на круги своя.
Но момент был упущен.
Очень давно.
Он прислонился к дереву спиной, глядя на свои руки. Руки, которые еще были так молоды, но уже пролили достаточно крови. Если он действительно поддастся этому порыву и войдет в эту дверь, откроется им, вновь станет частью их семьи, то та новая жизнь, которую они сумели построить, сразу же рухнет. Их улыбки, их счастливые лица, все это возможно лишь благодаря тому, что его не было там. Когда он вернется, тот страх, та горечь, которую они пережили, вернутся вместе с ним. Не важно, как хорошо он научился держать себя в руках, как хорошо он контролировал свою магию, не важно даже, если он бросит Кастель.
Воспоминания о том, что происходило раньше, память о том, что он мог, что он делал, что мог еще сделать – это те вещи, которые не дадут им спокойно спать по ночам. Маленький язычок пламени мог превратиться в полыхающий на много миль пожар. Он был не в силах его остановить. Он и сейчас не в силах. Всего одной искры хватит, чтобы все вспыхнуло, точно спичка. Чтобы эта маленькая девочка, мать, и без того обожженный отец – все они сгорели дотла.
Пока он был рядом с ними, они всегда были в опасности.
Пока он был рядом, они не смогут жить той спокойной, честной жизнью, которую так старались создать за все эти двадцать лет.
Этот маленький ребенок, наконец, дал ему понять, почему он не был уверен в том, что счастлив в этом доме: за одно свое рождение он ощущал перед ними несгладимую вину. Для Ци Гуана не было секретом, что его родители никогда не планировали его рождение. Он был ребенком порыва, зачатым не в браке. Это знание никогда не тяготило его так сильно, как сейчас, когда на своих глазах он видел пример строго противоположный. В том, как отец держал девочку на руках, с какой теплотой на нее смотрел, в том, как мать рвалась заключить ее в объятия, каждая мелочь говорила ему, что в его детстве все было несколько иначе.
Дорожить первенцем отец стал, скорее, впоследствии. Будто бы принял его со временем. Раньше это никогда не задевало Ци Гуана, он принимал это как данность, подозревая для себя, что его родитель в принципе был не очень хорош во всем, что касалось детей. Но теперь он открывался перед юношей с совсем иной стороны, и Юэ ощущал уколы ревности и зависти, которые разъедали сердце один за другим.
С ней Лонгвей не держал этой противной дистанции. С такой осторожностью, как к нему, к этой девчонке не относилась мать. Эти полутона отношения давили со всех сторон, они кричали, что счастье их семьи было именно в этом – в жизни без страха, умении дарить теплоту и любовь другому не как следствие, а как причину сосуществования вместе.
Глядя на этого маленького ребенка, метис ощущал всю свою неполноценность, несостоятельность. Был ли он таким же открытым в детстве? Нет. Мог ли позволить себе также радоваться новому дню? Очень вряд ли. Любые сильные волнения, любые яркие эмоции могли грозить им всем смертью.
Никогда этот факт не приносил столько боли, как теперь, когда он мог видеть, что могло бы быть в его жизни, будь он таким же, как эта девочка – совершенно обычным, совершенно нормальным, совершенно... другим?
Эта мысль будто стала сигналом, каким-то редким, резким рефлексом к тому, чтобы бежать, бежать как можно дальше от этого дома, будто бы, если бы он остался здесь еще хоть на чуть-чуть, то яд в его собственном сердце непременно бы его убил.
С самого начала он знал, что приходить сюда было ошибкой. С самого начала он знал, что ошибкой было следовать за ней, поддаваться этому противному чувству ностальгии, желанию знать о ее жизни, из которой и ей и ему следовало бы уже вычеркнуть имя «Юэ Лэн».
Метис погнался за ложной надеждой, но лишь лишний раз убедился в том, что изначальный выбор был верен. Он поступает правильно, унося ноги как можно дальше от этого дома, от этих людей. Тогда почему же так болит в груди? Почему так сперло дыхание? Почему в горле стоит этот противный ком детских обид? Это его осознанный, много раз обдуманный выбор.
- «Отчаявшиеся люди делают отчаянный шаг без сожалений, но расплачиваться за этот шаг им придется всю свою жизнь. Не столь важно, что сделанного уже не вернуть – они всегда будут думать, как сложилась бы жизнь, выбери они другую дорогу», - эти слова прочно засели в его памяти. Старый кот говорил об этом спокойно и мерно, будто бы ничего в нем они уже не трогали. Но, пробираясь сквозь дома, а затем и заросли каких-то деревьев, не глядя под ноги и не разбирая дороги, Ци Гуан почему-то особенно чувствовал всю их горечь.
Сейчас он был абсолютно уверен, что не свернет с этого тяжелого пути, причинившего ему столько страданий. Потому что этот путь был единственно верным. Пусть он пожалеет о нем. Пусть будет постоянно оглядываться назад. Пусть даже сейчас он постоянно думает о том, чтобы повернуть назад. Плевать.
Не важно, сколько еще нужно будет терпеть, чтобы говорить эти слова также легко и непринужденно, как это делает Шакал. Не важно, сколько еще дней придется выстрадать, чтобы принимать эту боль равнодушно.
Он все решил. Он их отпустит.
Место, в которое его занесли ноги, было метису не знакомо. Юноша не стремился оглядываться вокруг, просто в какой-то момент ноги сами собой остановились. Они, наконец, перестали его держать, и ничего не оставалось, кроме как разве что упасть на колени. Вокруг было тихо, и местами виделись лучи солнца сквозь густые кроны деревьев.
Он их отпустит.
Он их забудет.
Так легче.
Так лучше.
И вместе с признанием этой истины наружу вновь полились все те чувства, которые метис так долго прятал. Та самая бочка, которой он себя ощущал, вдруг дала трещину. Из нее, одна за другой, рвались самые разные эмоции. Противный ком подступил к горлу, хотелось раздирать кожу на нем, реветь, точно дикий зверь, биться в агонии.
Как это больно.
Он больше не боялся, он уже не мог бояться, на смену страху пришло отчаянное сожаление. Оно заполнило собой все, постепенно впитывая в себя злобу, ненависть, разочарование, отчаяние и что-то еще – не менее черное, что всплывало каждый раз, когда он вспоминал улыбающееся еще беззубое лицо той девочки.
«Мама».
Все это бьет накатом, оно хочет вырваться наружу, рвет на части грудь, глаза, горло. Но не находит выхода в слезах, отчаянных и горьких. Каждый позыв к тому, чтобы заплакать, кончался невозможностью этого сделать, будто бы глаза высохли, точно яблоки на солнце, не оставив и капли влаги в себе.
Невыносимо.
Чувства жгут все внутри. Все снаружи. Полыхает трава, пламя коптит небо, съедая зеленые кроны деревьев.
Крик.
После того как Теху отвел назад, в Кастель, Юстаса, какое-то странное ощущение не покидало марионетку до конца. Конечно, он не был человеком, чтобы понимать своей беспокойство в полной мере, но полагал, что мог бы задать своему владельцу хотя бы парочку интересующих его вопросов.
Почему ему было любопытно? Стоило ли лезть в это дело? Этого доспех также не знал. Наверное, любопытство было частью его природы. Не говоря уже о том, что Ци Гцан не возвращался уже больше часа.
Но меньше всего Ак Теху ждал того, что ему придется вытаскивать незадачливого метиса из черного, как сама смерть, пепелища. Возможно, будь в нем чуть больше «жизни», чуть больше понятий страха и сопереживания, он бы непременно ужаснулся тому, насколько иногда страшно выглядят люди в моменты отчаяния.
Страдания, казалось, были ему смутно знакомы. Будто бы он и сам когда-то очень давно кричал также надрывно и громко. Будто бы он и сам мог когда-то также сидеть на земле, согнувшись пополам, в попытке излить наружу все то, что скопилось в самых темных уголках души. Это состояние было похоже на боль. Боль всякого, кто теряет что-то ценное.
По правде говоря, Теху и сам не особенно понимал, почему так легко определил эти чувства по одному лишь взгляду на «мастера наказаний», который ни в какую не был готов подниматься с земли. Он надышался угарного газа, и все равно отчаянно сопротивлялся тому, чтобы уйти, точно надеялся, что сгорит в своем же огне или, по крайней мере, вместе с пламенем найдет и выход остатку своих печалей.
И среди бессвязных криков, среди нервных движений и попыток вырваться из хватки, Теху почему-то видел что-то очень хорошо ему когда-то знакомое.
- Так больно... Так больно...
